ХРИСТИАНСТВО
(эссе матери Марии)
"Розовое христианство" - где оно это розовое христианство?
У христианства нет цвета, потому что раскалённая до бела сталь не имеет цвета и на неё даже нельзя смотреть, чтобы его цвет определить.
Христианство, как раскалённая сталь, вонзается в сердце и испепеляет его. И тогда человек вопит: "Готово моё сердце, готово!"
И в этом всё христианство.
Но есть бесчисленные подмены христианства. Есть например, религия "благоденственного и мирного жития", это как бы гармоничное сочетание правил с бытом. Сердце не испепеляется, а млеет в час богослужения. Свет не слепит, а ласкает. Что же? Может быть, блаженны млеющие, блаженны обласканные, мирные и безмятежные....
Христианство неким огромным болидом, упало на нашу планету и расколола её на две части.
Христианство падает в душу каждого человека, каждой нации, каждой эпохи и раскалывает их на две части. Одна часть спокойно продолжает жить как раньше жила, а другая начинает гореть. И эта горящая душа заполняет всё вокруг себя как зараза, как пожар, как поток, как печь огненная.
Раскалённая душа говорит: "Христос меня мучает. Блаженны мучимые Христовой тайной. Блаженно пылающее сердце, потому что оно готово!"
Отсюда всё и отсюда вытекает так неправильно понимаемое Розановым "во Христе мир прогорк"- отсюда растёт монашество, подлинная аскетика, отсюда все бесчисленные наши кресты, тут и встреча лицом к лицу со смертью, тут Христов Крест, Христова Смерть.
Христианин крестится во Христову смерть.
Христианин венчается со смертью.
Христианин живёт всю жизнь рядом со смертью.
Характеристика нашего времени
Не буду повторять в тысячный раз характеристику нашего времени. Всякому кто не слеп, очевидна его гибельность. Всякий кто не глух, слышит подземные раскаты приближающегося землетрясения. Но есть в нашем времени одна черта утверждение которой может показаться парадоксом, хотя на первый взгляд многое противоречиво. Парадокс этот заключается в том, что наше безбожное и не только не христианское, а даже скорее материалистическое, нигилистическое, логицированное время - вместе с тем оказывается как бы преимущественно христианским и призванным раскрыть и утвердить христианскую тайну в мире. И этот парадокс доказывается не развитием каких либо христианских направлений, не наличием крупных богословов и не экуменическим движением - а самой сущностью нашей эпохи, с её гибельностью и её обнажённостью.
Какими идиллическими кажутся нам прошлые века. Как прочна и неприкосновенна
была в них жизнь, уклад, границы государств, экономический строй, образ
управления, мышления, стойкость философских систем, неторопливый темп
жизни, прочность профессий, налаженность и крепость семей, святость и
неприкосновенность частной собственности, мощь церковного организма...
Трёхмерное пространство казалось неразрушимым, а законы природы отрезали все пути чудесам. Прогресс эволюции медленно катил свои возы в гору, к общедоступному счастью, к точно вымеренной справедливости, к расчётливому братству человечества. Эта языческая жизнь зачастую проникала то в грубой, то в утончённой форме и в христианское сознание.
Но вот в наших домах зашатались и упали стены и за ними оказались не
знакомые улицы, к которым мы привыкли, а необъятный пустырь, по которому
разгуливают все ветры вселенной. Жизнь оказалась короткой, непрочной и
не очень дорого стоящей, а границы государств покоробились и сместились,
воздушные замки рухнули и на человеческую душу нахлынул первобытный хаос.
Вместо самоуверенности нашей жизни и верности в судьбу, к нам ворвалась
смерть. Смерть сделала нас дальнозорче, прозорливее, смерть стёрла все
узоры и причудливые рисунки жизни и заменила их простым и единственным
рисунком КРЕСТА.
Человечество проснулось и оглядываясь, с удивлением видит, что оно находится
на Голгофе. И Голгофа постепенно становиться единственным местом, в котором
может находится человеческая душа, потому что остальное обличено, не реально,
призрачно и не достаточно серьёзно.
Эпоха, когда человечество стоит у подножия Креста, эпоха когда человечество дышит страданиями и когда в каждой человеческой душе образ Божий унижен, задушен, оплёван и распят, - это ли не христианская эпоха!
Бывают времена, когда можно быть глухим и слепым, но сейчас человек не
может не слышать и не видеть. Язычество чувствует, как сгорают его рукотворные
идолы, оно напрягает последние силы и воздвигает новых божков. Наступает
грозное утро, кто знает может быть последнее утро в истории человечества
и кто сейчас не проснётся, тому уже не хватит времени...мучительное, пытающее,
освобождающее утро. В его свете ясно виден вознесённый над миром Крест.
Человек распинается на Кресте. Это ли не христианское время?
Иллюзии сгорают, сгорают языческие боги и как мал перечень того, что
остаётся. Остаётся человеческий путь, крестный путь. Остаётся смерть,
жизнь, любовь и честная правда... всё остальное сгорает. И в этот пожар
проникают недра нашего существа, выжигая в них языческие навыки и верования.
* * *
В прочном языческом мире вчерашнего дня христианство испытало на себе
огромное влияние языческой атмосферы. Веками тянулся медленный процесс,
крепкий полуязыческий быт внедрялся в христианскую Церковь, ритуал являлся
мёртвым регистратором давно забытых порывов. Но, конечно, дело тут не
в постных кулебяках и не в обязательности формально воспринимаемых Таинств.
Дело глубже и в гораздо более тонких соблазнах, которые насквозь пронзили
христианское сознание, врезались в самый центр христианства, разложили
его человеческую сердцевину.
Мне хочется привести самый поражающий пример. Я буду говорить о монашестве.
Мне даже совсем не важно упомянуть о фактах полного языческого извращения,
которое можно было наблюдать в монашестве и что истинный смысл его был
подменяем самым неприкрашенным и открытым служением миру сему.
Добросовестному и любящему взору ясно, что не этими извращениями определялось
монашество. Даже то, что поднимался вопрос о введении в монашеские обеты
4-го не пить (!!!!) - может быть и является знамением упадочного времени.
Хотя по существу не характеризует основного русла монашеской жизни.
Существует довод, когда обвиняют и отвергают возможность в православии иметь активное монашество. Говорят, что православное монашество не активное, а созерцательное. Мне думается, что это неверно! Во всяком случае это не так если говорить и применять это к последним векам существования православного монашества. И важно, что неверно такое двучленение монашества, на активное и созерцательное, а, что правильнее было бы говорить о трёхчленном делении.
Монашество отрешённое, созерцательное- всегда существовало, но по его
пути идут единицы. Только в редкие эпохи огромного напряжения они могут
определить собою целое течение( пустынножителей, столпников, молчальников)
Напряжение проходит, огонь гаснет и продолжают идти этим путём единицы,
особо призванные.
Монашество активное, обращённое к миру, в нём в последние века было чрезвычайно
мало представителей. Было бы не правильно определять его как некую погруженность
в стихию мира и прикосновения к христианской суете. Может быть именно
в таком монашестве особенно сильно ощущение, что мир во зле лежит. А какой
мир?
Богом созданный, тот мир, который так возлюбил Господь, что отдал Сына
своего единородного за грехи этого мира на смертную муку. И может быть
это активное монашество, обращённое к миру идёт по этому пути, потому
что любит этот Божий Мир, образ Божий человека, прозревает его в грехе
и гное исторической действительности.
Как в созерцательном монашестве, так и в этом, центральная установка
на вечность. Преодоление временного, Богообщение или непосредственное
подлинное человеко- и -мирообщение. И то и другое монашество только тогда
достигает своего развития и подлинной высоты, когда ориентировано на Апокалипсис!
И на эсхатологию, на грядущее царство Христово, когда чтут не только свою
пустыню и пещеру, но и свои странно- приимные дома, когда не бояться произносить
молитву первых христиан "Ей, гряди, Господи Иисусе".
Призрачность мира обличена. Томящийся в смертной немощи образ Божий в
человеке вызывает пламенную любовь, готовность к сужению и к жертве. Монах
отдаёт себя без остатка на эту жертву, отрекается от себя, от стяжания
своего, от своего куска, от благополучия, от устроения собственной души,
от образа мирской жизни. И в этом глубокий смысл монашеского обета нестяжания.
Нельзя думать, что вступая на этот путь человек отказывается только от
какой-то мечты материальных богатств, от сребролюбия - это само собою
разумеется. Но этого мало, более того он становится сором для мира, он
отрекается от стяжания, стягивания своего духовного мира в единое целое.
Он не хочет стяжать своего "Я" и чем выше он тем более он оказывается
слугою и на службе. Его дух, его святая святых, его молитва, весь он до
конца хочет быть лишь орудием в руке Божией и кирпичиком в Божием строительстве.
Идолы падают, сгорают, идолы плотской похоти, чревоугодия, сребролюбия,
культ своей семьи, своего искусства, творчества, надежды на свой путь
и благополучие, благолепие образа жизни - всё обличено. И сам человек
- яко трава, дни его - яко цвет.. Ничего нет кроме ЛЮБВИ и молитвы "Ей,
гряди, Господи, Иисусе".
Я уже говорила, что на подобном фундаменте апокалиптических и общехристианских
настроений могут вырастать оба типа монашества, но не они характеризуют
монашество последних веков. То что было в эти последние века, и что может
быть неокончательно ушло, так это промежуточный тип, - именуемый общежительным
монашеством. Он уводит человека от мира с его грехом и скорбями, он окружает
человека белыми стенами, но он не доводит его до пустыни, до пещер, до
одинокого стояния перед Богом.
Есть одна точная параллель этому монашескому типу в светском мире, - это семья.
Как ни странно в просторечии мы часто слышим, что перед человеком стоят
два пути - семья и монашество. И выходит, что как бы один может подменить
другой путь. Но по существу это совершенно неверно.
Монашество упирается в эсхатологию, а семья вырастает на природных и
подзаконных корнях материального мира. Обед целомудрия приводит в монашество
в подавляющем большинстве своём людей не имевших семьи, не строивших личной
жизни, не увидевших того, что эта личная жизнь никак с Апокалипсисом не
может совпадать.
В основе семьи лежит также чрезвычайно сильный инстинкт, - это завивание гнезда, организация и строительство своей собственной жизни, часто отделённой стенами от мира, замкнутого на крепкие засовы. Человек строит "образ жизни, и печётся не только о её материальном благополучии, но и о нравственной чистоте, о внутреннем благолепии. Семейный человек ограждает свою ячейку от внешней грязи, от всякого засорения, он её охраняет и утверждает в ней своё личное семейно-коллективное и противопоставляет всякому внешнему "они". И вот странность, люди искренне принимающие обед целомудрия, отказываются от одной части того, что заставляет других строить семью: они не примут плотской любви, ни деторождения, - но они принимают всё другое, что связано с семьёй, с духовной семьёй с "образом жизни".
Они тоже стремятся за высокие стены, куда бы не проникала грязь и скорбь мира, они строят некую духовную семью и ограждают её и берегут от всякого посягательства, как святыню. Они много работают и человек отрекается от своих личных выгод во имя общего, он приносит жертвы...минутами трудно поднять руку и возвысить голос на столь прекрасную идею такой монашеской семьи и на благолепие в светлом монастыре. И внутренний голос зовёт нас к нестяжанию в этой области.
Бывают времена, когда сказанное не может быть очевидным и ясным, потому
что сам воздух язычествует и соблазняет нас идоловыми чарами!
Хочется возопить: пустите за ваши белые стены беспризорных воришек,
разбейте ваш уставной уклад вихрями внешней жизни, унизьтесь, опуститесь,
умалитесь... И как бы не умалялись и как бы не опускались, разве можете
сравниться с умалением, с самоуничтожением Христа! Даже на Голгофе, не
на позорном Кресте, а в Вифлеемских яслях, когда Ангелы пели "Слава в
вышних Богу". Так примите же обет нестяжания во всей его опустошающей
суровости, сожгите всякий уют, даже монастырский, сожгите ваше сердце
так, чтобы оно отказалось от уюта, - а тогда скажите- " Готово сердце
моё, готово". Да, бывают времена, когда сказанное не может быть очевидным...и
сам воздух язычествует.
Но наше-то время оно действительно христианствует и в самой своей страдающей сущности.
Оно разрушает всё прочное, всё устоявшееся в наших сердцах, освященное веками... и поэтому нам дорогое. Оно помогает нам действительно и до конца принять не "образ жизни", а "безобразие" жизни. Принять не монастырские стены, а полное отсутствие самой тонкой перегородки от мира, от его боли, от устоявшейся жизни. Принимаем смерть и гибель, крест христианства, огонь его, самоотречение и самоотдачу, эсхатологию христианскую, Апокалипсис - принимаем!
В конце скажу, что мне не хотелось бы, чтобы всё сказанное было отнесено исключительно к монашеству и его путям в современном мире. В нём только ярче и резче выступают все противоречия.
|