СУДЬБА

Митрополит Евлогий (Георгиевский) 30-ые г.

Съезд РСХД под Парижем. 1937г. На первом плане о. Сергий Булгаков

О.Сергий Гаккель в облачении, вышитом матерью Марией

О.Сергий Гаккель в облачении, вышитом матерью Марией

О.Сергий Гаккель

        Не помню я часа Завета,

        Не знаю Божественной Торы.

        Но дал Ты мне зиму и лето,

        И небо, и реки, и горы.

        Не научил Ты молиться

        По правилам и по законам, -

        Поет мое сердце, как птица,

        Нерукотворным иконам,

        Росе, и заре, и дороге,

        Камням, человеку и зверю.

        Прими, Справедливый и Строгий,

        Одно мое слово: я верю.

    Белая рубаха-власяница, как поясняется в течение службы - это "хитон вольныя нищеты и нестяжания, и всяких бед и теснот претерпения". Митрополит Евлогий сам совершал этот постриг: как он напомнил постригаемой в положенном увещании, "Сам Господь и Бог наш богат сый в милости, нас ради обнища, яко да и мы обогатимся царствием его [...] подобает убо и нам подражателем его быти, и его ради все претерпети, преспевающым в заповедех его день и нощь".

    Но слова увещания указывали ей путь не только в общих чертах. Ни владыка Митрополит, ни постригаемая монахиня Мария не могли знать, до какой степени многие из этих слов соответствовали ее будущему, особенно последним ее годам в концлагере:

        Алкати имаше и жаждати,

        досаду же подяти и укоризну,

        Поношение же и гонение

        и иными многими отяготитися скорьбми,

        ими же сущий по Бозе живот начертавается.

        Егда же сия вся постраждеши,

        радуйся, рече Господь,

        яко мзда твоя много на небесах.

    Монахиню Марию облачили в мантию. Митрополит вручил ей крест:

        Приими, сестро Марие, щит веры, крест Христов [...]

        и памятствуй всегда, яко речет Господь:

        иже хощет по мне итти,

        да отвержется себе,

        и возмет крест свой,

        и последует ми.

    Служба закончилась, как и началась, тихим пением покаянного тропаря на тему блудного сына.

    Это возвращение в отчий дом, преображение Елизаветы Юрьевны в монахиню Марию, дали ей глубокое удовлетворение. От первоначального своего намерения принять тайный постриг она незаметно для себя отказалась. За трое суток одинокого бдения под сводами Сергиевского храма она пришла к убеждению, что постриг не может скрывать, что с монашеским одеянием ей не расстаться: "Как-то невольно получилось так, что стала монахиней открыто". О "блудной" же интеллигентке она просила всех забыть:

        Все забытые мои тетради,

        Все статьи, стихи, бросайте в печь.

        Не затейте только, Бога ради,

        Старый облик мой в сердцах беречь.

                Не хочу я быть воспоминаньем, -

                Буду вам в грядущее призыв.

                Этим вот спокойным завещаньем

                Совершу с прошедшим мой разрыв.

    В январе 1933 года митрополит Евлогий в разговоре с К. В. Мочульским (впоследствии - одним из ближайших помощников матери Марии) отметил, что этот разрыв с прошедшим как будто благополучно совершился: "Вот мать Мария постриглась и с тех пор все сияет". "Явно, она нашла для души своей соразмерную ей форму, - отметила Манухина, - и потому казалась гармоничной и устроенной". Полтора года спустя мать Мария сама говорила: "В общем все стало проще, очень просто, совсем. И все меньше декламации. Вот уже для декламации никакого места не остается" - для декламации не только в смысле речи, но и любой излишней деятельности. "Постыло мне ненужное витийство", начинается одно ее стихотворение. То, что она вообще продолжает писать стихи, она сначала скрывала.

    Достигалась новая простота, новое равновесие; но вначале еще не выяснилось, каким именно образом она должна жить "средь нищих и бродяг", усыновляя и спасая их. Спокойная комната-келья, которую отвели ей Л. А. и В. А. Зандеры у себя в доме в Кламаре, служила временным пристанищем, где она могла обдумывать этот вопрос и готовиться к будущему служению.

    Но само монашество не превратилось для нее в убежище, хотя в первые месяцы после пострига она писала о предвкушаемом покое - даже уюте - монашеской жизни:

        А в келье будет жарко у печи,

        А в окнах будет тихий снег кружиться.

                И тающий огонь свечи

                Чуть озарит святые лица.

        И темноликий, синеокий Спас,

        Крестом раскинувший свой медный венчик,

                Не отведет спокойных глаз-

                Длиннее ночи, дни все меньше.

    Однако в других стихах уже зазвучала тревожная - и для матери Марии более характерная -нота:

        Отменили мое отчество,

        И другое имя дали.

        Так я стала Божьей дочерью.

        И в спокойном одиночестве

        Тихо слушаю пророчества, -

        Близки, близки дни печали.

    Митрополит Евлогий возлагал большие надежды на новую монахиню. "Я обрадовался и мечтал, что она сделается основоположницей женского монашества в эмиграции", говорил он в связи с ее постригом. Монахиня же Мария высоко ценила Митрополита: "Самая моя большая радость - это совершенно исключительное понимание всех моих затей со стороны Митрополита, - писала она в письме к родным. - Тут с ним действительно можно горы двигать, если охота и силы есть". Но основоположницы женского монашества из нее не получилось. В этом отношении Митрополиту предстояло разочарование, К концу тридцатых годов ему пришлось констатировать, что "монашество аскетического духа, созерцания, богомыслия, то есть монашество в чистом виде, в эмиграции не удалось. Говорю это с прискорбием [прибавил он] потому что аскетическое монашество - цвет и украшение Церкви, показатель ее жизненности". Однако, когда однажды Митрополит Евлогий и мать Мария ехали вместе в поезде и, стоя у окна, любовались все время изменяющимися видами. Владыка, широким движением руки указал на бескрайные поля: "Вот Ваш монастырь, мать Мария!"

    Летом 1932 года мать Мария отправилась в Латвию и Эстонию по делам Р.С.Х.Д. Там она имела возможность наблюдать монашескую жизнь "в чистом виде", так как в этих бывших губерниях Российской империи русские монастыри продолжали свое существование, не затронутые ни антирелигиозной кампанией, ни коллективизацией, которые к тому времени привели к закрытию едва ли не всех монастырей в СССР.

    В обителях, которые она посетила - в том числе Пюхтицкий женский Успенский монастырь и женский Свято-Троицкий монастырь в родном городе Риге, - она была принята со вниманием и любовью; в Свято-Троицком монастыре ей даже успели сшить рясу.

    Впрочем игуменья одного из монастырей вздумала укорить мать Марию: "Что за монашество в миру?" Но мать Мария ответила только: "А сандалии благовествования?" Действительно, в такие сандалии обувают при постриге.

    Однако обители, как таковые, не восхитили ее. В них, как она писала по возвращении во Францию, "несомненно много личного благочестия, личного подвига, может быть, даже личной святости; но как подлинные организмы, как некое целое, как некая стена нерушимая, они просто не существуют. Значение этих лимитрофных монастырей несомненно: они блюдут заветы, они берегут огромные клады прошлого быта, золотой ларец традиции и благолепия. Надо верить, что они доберегут, дохранят, достерегут. Но это все, на что можно рассчитывать". В частном разговоре она отзывалась о них еще более отрицательно и резко: "Никто не чувствует, что мир горит, нет тревоги за судьбы мира. Жизнь размерена, сопровождается трогательным личным благочестием".

    Она возвратилась с убеждением, что требуется новый тип монашеского служения, более соответствующий нуждам и возможностям эмиграции. От интроспекции, отрешенности, покоя надо будет отказаться.

    "Перед каждым человеком всегда стоит [...] необходимость выбора: уют и тепло его земного жилища, хорошо защищенного от ветра и от бурь, или же бескрайнее пространство вечности,

    ---------------------------

версия для печати

в начало...